Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Неужели из Постав? Василий Качалов

Чародей российского театра конца XIX — начала XX столетия, кумир демократической интеллигенции, человек, обладающий редким сценическим обаянием, неповторимая звезда советского театрального искусства... Эти и многие другие эпитеты в превосходной форме действительно принадлежат одному человеку — уроженцу деревни Париж Поставского района — Актеру и Человеку Василию Ивановичу Качалову (1875—1948).

Раскрытию артистического таланта великого российского и советского актера посвящены монографии, о нем написаны десятки и сотни статей. Мы же поставили перед собой задачу донести до современного читателя в самой сжатой форме мысль о том, что уроженец Витебской земли, сын деревенского священника Василий Качалов был одним из тех людей, которые творили славу российского театрального искусства на рубеже столетий (1890—1900-е годы), а впоследствии, в первой половине XX в., формировали новый советский театр.
07-11-2013_21·49·44
Детство Василия Шверубовича (Качаловым он станет лишь в 1896 г., когда случайно в газете прочтет сообщение о смерти некоего Василия Ивановича Качалова) прошло на Поставщине в семье священника Иоанна Шверубовича, о котором актер в своих воспоминаниях напишет, что это был человек, «относившийся к своей церковной службе артистически и обладавший бессознательно-актерским дарованием — сильным голосом и священнически-актерским дарованием». Влияние отца, несомненно, ощущалось на духовных предпочтениях мальчика — каким счастьем для него, шестилетнего ребенка, было доверие отца нести икону впереди всего шествия во время крестного хода, когда чувствовал он себя главным действующим лицом таинственной многолюдной «взрослой» игры. Однако определяющую роль в формировании театральных предпочтений и первых собственных актерских попыток сыграли театральные спектакли петербургских и московских гастрольных коллективов, которые Василий видел с галерки Виленского театра. (В середине 80-х годов XIX в. семья Шверубовичей переехала в Вильно). Учился Василий в одной из престижных Виленских гимназий. На переменах между уроками он поражал своих одноклассников цепкостью памяти, зачитывая им стихи, театральные монологи и даже целые пьесы. Будучи в пятом классе, он сыграл Хлестакова в любительском спектакле, устроенном в гимназическом общежитии. «До сих пор помню ощущение своего восторга от полного успеха, — напишет В. Качалов в одной из своих «кратких» биографий. — Виленские барышни находили, что я «лучше Агарева и Дальского» (артисты Петербургского театра, часто выступавшего в Вильно в конце XIX в). Я стал кумиром Большой улицы... и, конечно, остался на второй год в том же классе».

На гимназической сцене Василий Шверубович сыграл еще три гоголевских роли - Подколесина в «Женитьбе», Ноздрева в сценах из «Мертвых душ» и Ихорева в «Игроках». Все восторгаются сценическими способностями юноши, пророчат ему большое будущее. Даже восходящая звезда российского театра П. Орленев советует ему идти на сцену, минуя театральную школу. «Да вы сам - школа! - говорит он ему. — Поступайте прямо на сцену, страдайте и работайте».
Collapse )
promo mor77 январь 27, 2014 12:02 10
Buy for 20 tokens
Утром позвонила дочка. У них в подъезде с самого утра был не просто скандал, а драка. Сосед Генка отмотылял соседа сверху. Правильно и сделал, я считаю. А все было так... Маринка, соседка, заботливая мама, детей утром в школу и ясли собирала. Старшего собрала и отправила к подъезду ждать, пока…

У истоков русского символизма. Николай Минский из Глубокого

07-11-2013_21·41·37

В истории литературного развития Поозерья особое место принадлежит поэту и драматургу, философу и переводчику, одному из родоначальников русского символизма Николаю Максимовичу Минскому (настоящая фамилия Виленкин). Он родился в г. Глубокое в бедной еврейской семье 15(27) января 1855 года. Рано потерял отца, в память о родине которого и взял псевдоним «Минский». Окончив с золотой медалью в 1875 году Минскую гимназию, юноша поступил на учебу на юридический факультет Санкт-Петербургского университета. Здесь близко сошелся с будущим известным российским критиком и библиографом Семеном Венгеровым, который ввел студента Виленкина в народнические и близкие к ним по идеологии кружки столичной молодежи.
Стихи начинающего поэта, пронизанные гражданственностью («Последняя воля, «Песни о Родине», «Над могилой В. Гаршина» (1879), «Казнь жирондиста» и др.) пользовались успехом в среде революционно настроенной молодежи, их читали на студенческих сходках, в атмосфере «пропитанной табачным дымом», «чадом горячих убежденных речей». Замечательная своей исторической и психологической достоверностью поэма «Последняя исповедь» (напечатана в 1879 г. в нелегальной газете «Народная воля»), близкая свои пафосом поэме М. Лермонтова «Мцыри» и посвященная памяти казненных борцов с самодержавием, дала толчок для замысла картины Ильи Репина «Отказ от исповеди!» (1875—1879). В стихах Н. Минского воссоздавался образ эпохи, являющий собой уныние, мрак ненастья и темницы («Край родной, угрюмый, как темница»). Гражданская направленность поэзии Н. Минского в конце 70-х — начале 80-х годов была актуальной для своего времени и находила живой отклик у читающей публики, особенно в разночинной среде. О ее остропроблемности свидетельствует тот факт, что выпуск первой поэтической книги Н. Минского «Стихотворения» не прошел мимо внимания цензуры. Министр внутренних дел граф Д.А. Толстой в представлении Комитету министров 18 марта 1883 г. писал: «Все стихотворения в рассматриваемом сборнике, за исключением нескольких, носят на себе яркий отпечаток почти нескрываемой автором «гражданской скорби» по тому складу нашей нравственной и политической жизни, который охраняется основными законами государства и вытекает из нашего развития и духа истории. Все поставленное в законные пределы, ...оплакивается автором как невольное, горемычное, несчастное, угнетенное силой властвующего догматизма... Веками освященный строй нашей жизни поэт рисует самыми мрачными красками, представляя свою родину какой-то гражданской мученицей с самым неопределенным и мрачным будущим». Министр особое внимание уделил стихотворению «Прощай, прощай, страна невыплаканных слез...», в котором, по его мнению, наряду с другими стихами, утверждается необходимость завоевания свободы «сплоченным сознанием и силою...». И далее министр подчеркивает: «...в форме как бы общей поэзии, довольно умело и талантливо отделанной, автор избрал, однако, особое содержание для нее, а именно проповедь революционных идей и прославление анархистов..., причем краски народного угнетения и горя столь тенденциозно подобраны, что в общем производят удручающее впечатление на читателя, возбуждая в нем болезненно безотрадные думы о родине...».
Collapse )

Александр Погодин

В ряду известных российских филологов-славистов и историков в один ряд с именами Коссовича и Шепелевича органично вписывается имя уроженца г. Витебска Александра Львовича Погодина (1872—1947). А. Погодин — выходец из богатых витебских слоев. Тем не менее первоначальным образовательным учреждением для него стала Витебская Александровская гимназия. Затем — учеба в Петербургском университете, диплом с отличием и начало трудного жизненного пути. В 1896 г. он читает лекции по славянским древностям в Петербургском археологическом институте; в 1897 г. уже в звании приват-доцента ведет занятия в Петербургском университете. В 1901 г. защитил магистерскую диссертацию «Из истории славянских преджвищений», в 1904 г. — докторскую диссертацию «Следы корней основ в славянских языках». В 1902—1908 гг. работал профессором кафедры славянской филологии Варшавского университета; в 1908—1910 гг. — профессором историко-филологических и юридических Высших женских курсов Н.П. Раева в Петербурге; с 1910 — профессор Харьковского университета.

Что же должно представлять интерес об А. Погодине для современного читателя? Конечно же, его многоплановая исследовательская деятельность, посвященная различным проблемам истории славян, славянских литератур и языков. Справедливости ради заметим, что ранние работы А. Погодина («Основной курс общего языкознания». — Казань, 1898; «Образование сравнительной степени в славянских языках ИОРЯСАН, 1903, № 1; «Следы корней-основ в славянских языках». — Варшава, 1903; Язык как творчество (Психологические и социальные основы творчества речи)». — Харьков, 1913 и др.) не получили однозначной оценки. Наряду с научными положениями, они имели выводы, вызвавшие критическую оценку как со стороны методологии языкознания, так и со стороны тогдашних фактов. К примеру, известный славист Д.К. Зеленин в целом положительно оценивал работы А. Погодина. В то же время не менее знаменитый российский профессор С.К. Булич справедливо упрекал А. Погодина за то, что он не использовал всех возможностей сравнительно-исторического языкознания и допустил значительное количество неточных объяснений, этимологических толкований, не отвечающих уровню лингвистической науки начала XX в.
07-11-2013_21·31·52
Для земляков А. Погодина небезынтересным представляется и то, что занимаясь проблемами общенаучных лингвистических исследований, он проявлял постоянное внимание к актуальным проблемам развития белорусской художественной культуры (и литературы, в частности). Сохранились архивные материалы, свидетельствующие о том, что А. Погодин интересовался национально-освободительным движением в Белоруссии, вел переписку с редакцией газеты «Наша нива», приветствовал деятельность студенческого научно-исторического кружка в Петербургском университете. Уже в 1902 г. в журнале «Вестник Европы» напечатал аналитическую рецензию на книгу П. Бородина «Белорусы».
Collapse )

Лев Шепелевич

Еще одним уроженцем Витебщины, творческая деятельность которого связана с русской художественной культурой конца XIX — начала XX в., является известный историк литературы и археолог, выпускник Витебской Александровской гимназии Лев Юльянович Шепелевич (Лазаревич-Шепелевич) (1863—1909). Лев Шепелевич родился в Витебске, в семье поветового судьи. Отец умер, когда сыну было двенадцать лет. Тем не менее мать и родственники настояли на продолжении учебы мальчика в гимназии, которую он успешно окончил в 1882 году. Следующие пять лет жизни Л. Шепелевича связаны с учебой в университетах — Харьковском и Новороссийском. В Харькове Л. Шепелевич учился на историко-филологическом факультете, проявлял активный интерес к средневековой западно-европейской литературе (здесь же, в Харькове, через несколько лет Л. Шепелевич получит золотую медаль за сочинение «Жуковский и романтизм»).

Старания студента заметил известный российский исследователь зарубежной литературы профессор А.И. Кирпичников — автор многих работ по истории литературы, член-корреспондент Российской академии наук. Когда в конце 80-х годов XIX в. А.И. Кирпичникова пригласили заведовать кафедрой в Новороссийском университете, он взял с собой юношу. В 1887 г. Л. Шепелевич успешно окончил оба университета и начал преподавательскую деятельность на кафедре А. Кирпичникова.
07-11-2013_21·28·23
По рекомендации А. Кирпичникова Л. Шепелевич был направлен на двухлетнюю стажировку за границу, где слушал лекции в Венском, Мюнхенском и Римском университетах. С 1889 г. Л. Шепелевич преподает курс всеобщей литературы в Харьковском университете. Здесь же в 1892 г. получает свою первую ученую степень магистра всеобщей литературы, а в 33 года (1896) защищает докторскую диссертацию и утверждается сначала в должности доцента, а затем и профессора. Работая в университете, Л. Шепелевич несколько раз выезжал в зарубежные командировки, а в 1903 г. представлял российскую науку на Международном съезде историков в Риме. Очерки о посещении европейских государств, напечатанные в «Харьковских ведомостях», свидетельствуют о литературных способностях автора.

Л. Шепелевичу принадлежит целый ряд книг по проблемам средневековой западно-европейской литературы. И первой из них являются «Этюды о Данте», вышедшие из печати в 1891 г. и получившие высокую оценку специалистов. «Автор, — читаем в одной из рецензий, — молодой ученый, впервые выступает с большой работой (несколько малых работ по истории литературы были напечатаны раньше отдельными брошюрами и в журнале «Атенаум»). Он заявил о себе как осторожный и серьезный исследователь. Мы с нетерпением ожидаем продолжения «Этюдов о Данте» и надеемся, что г. Шепелевич, несмотря на всю сложность задачи, которая ему предстоит, доведет с успехом начатое с научной скромностью до конца».
Collapse )

В сравнении.

В Даунинг-колледже был кот по имени Пиквик. Кошку в Сидни-Сассекс-колледже звали Стелла, в память о любовных стихах сэра Филипа Сидни к Стелле. В Пемброк-колледже мне навстречу вышла Томасина, мурлыкающий памятник Томасу Грею, который жил там в xvih веке и написал душераздирающую оду своей кошке, утонувшей в вазе с золотыми рыбками. Преемница Томасины тоже носит литературное имя: это четвероногое зовется Кит — сокращение от Кристофера Смарта, непримиримейшего соперника Грея, закончившего свои дни в доме для умалишенных, не оставив нас, однако, без гимна своему коту Джеффри, столь поэтичного, что даже нынешний ректор Пемброк-колледжа зовет этим именем своего бирманского кота кофейной масти.
02-08-2013_12·47·18
В Кембридже кошачьи следы ведут нас прямиком к литературе. Она вездесуща: от мильтоновской шелковицы до байроновского пруда, в витринах с рукописями библиотеки Тринити-колледжа и в чайных ритуалах на природе во фруктовом саду Руперта Брука в Гранчестере. Рекламный слоган кембриджского книжного магазина Deighton Bell 1951 года дает классическую формулировку: "Кембриджский поэт дня сегодняшнего в целом таков, каким будет типичный оксфордский литератор завтрашнего дня".
Елизаветинские поэты Эдмунд Спенсер и Кристофер Марлоу, три великих романтика английской литературы — Вордсворт, Кольридж и Байрон, популярные викторианские писатели Эдвард Бульвер-Литтон и Альфред Теннисон, нобелевские лауреаты Бертран Рассел и Патрик Уайт, современные авторы бестселлеров Дуглас Адаме, Роберт Харрис, Ник Хорнби, Салман Рушди, Зэди Смит — все они учились в Кембридже. Здесь, а не в Лондоне, следует искать корни "Блум-сбери". Даже самая трагическая в литературе история любви хх века началась в Кембридже, где в 1956 году встретились на вечеринке Тед Хьюз и Сильвия Плат.
Collapse )

Кембридж — мать поэтов

"Кембридж — мать поэтов", — пишет сэр Лесли Стивен. Университет по праву гордится своими поэтами; но что, собственно говоря, — спрашивает Стивен, — он сделал, чтобы поддержать своих гениев? Ничего, — отвечает Теннисон в сонете 1830 года: "О вы, кто призван был нас обучать, Но ничему не научил, не дал отрады сердцу".
Биографии и труды кембриджских авторов полны жалоб на alma mater. Они жалуются на донов: "...масса свободного времени и скудное чтение" (сэр Фрэнсис Бэкон), жалуются на неорганизованные груды фактов и "отвратительно плоский ландшафт" (Теннисон) и на "безмолвное уродство Кембриджа" (Кольридж). "Как плохо это место подходит для сыновей Феба!" — написал Джон Мильтон в одном пентаметре, таком же совершенном, как любой из тех, которые он изучал в Кембридже. Больше всего ругательств в кампусе собирают выжившие из ума доны и гадкий климат. "Кембридж — настоящий дворец ветров", — писал Кольридж, в чьих комнатах в Джизус-колледже было настолько сыро, что он в первом же триместре в 1791 году слег с ревматизмом и был вынужден принимать опиум. Его предшественники, Джордж Герберт и Лоренс Стерн, умерли от чахотки, которую заработали предположительно в годы учебы. И тот факт, что эта "волшебная гора" посреди болот, университет Ньютона и Мекка ученых-естествоиспытателей, вообще произвела столько поэтов, больше похоже на чудо.
Хотя Кембридж пронизан литературными связями в большей степени, чем какое-либо другое место в Англии, кроме Лондона, лишь немногие литераторы готовы были надолго связать себя с ним. Большинство из них были "юными перелетными птицами, которые хватали на лету впечатления, знания и дружбу, воротили нос от систем и догм и улетали дальше" — резюмировал Грэм Чейни в своей "Литературной истории Кембриджа".

Collapse )

Джон Мильтон и волк в овечьей шкуре.

После окончания Кембриджа английский поэт Джон Мильтон провел пять лет, ухаживая за больными родителями, прежде чем отправился в «большое путешествие». Но в 1638 году мать Мильтона умерла, и поэт ощутил «жажду... увидеть дальние страны, в особенности Италию, и с разрешения отца отправился в путь в сопровождении одного слуги» (Orgel, 321). Мильтон путешествовал два года и дважды побывал в Риме.
Collapse )

Город души Байрона.

Пока Шелли жили в Швейцарии и Италии, с ними очень часто был рядом старый друг Перси лорд Байрон. Настоящее его имя Джордж Гордон. Он родился в 1788 году, а в возрасте 9 лет удостоился титула шестой барон Байрон из Рочдейла. Увы, наследства, которое бы соответствовало столь благородному титулу, он не получил. Его отец — человек более чем склонный к распутству, умер, когда Байрону было три года. Мать доверила маленького Джорджа угрюмым слугам и учителям, которые воспитывали его в атмосфере кальвинизма. Стараясь вырваться из нее, юноша сам стал дебоширом. Кроме того, Байрон обратился к поэзии и литературе и создал так называемого «байроновского героя» — сильного, но зачастую беспокойного человека, идущего по жизни своим одиноким путем.
Collapse )

Лавры Петрарки.

Второй великий итальянский писатель этой эпохи, Франческо Петрарка, настолько революционизировал несколько областей знания в своих написанных на латыни гуманистических сочинениях и так убедительно раскрыл современный образ мысли, более ориентированный на внутренний мир, в своей лирической поэзии, что, кажется, лучше будет рассмотреть его в следующей главе как подлинного предвестника Возрождения. Его коронация поэтическими лаврами 8 апреля 1341 года заслуживает того, чтобы сделать исключение, поскольку можно предположить, что это событие стало своего рода «суррогатом» для города, лишенного папы и жаждущего пышных церемоний. Петрарка не разочаровал сограждан. В огромном зале дворца Сенаторов на Капитолии он произнес речь на латыни, напомнившую о его учителях в поэзии и прозе, Вергилии и Цицероне, и прочел сонет во славу Рима. После увенчания лаврами он торжественно перешел в собор Св. Петра, где возложил свой венок на могилу апостола. Этим актом Рим почтил символическую, литературную (и достойную во всех отношениях) фигуру вместо законного духовного лидера, противоестественно находящегося во Франции.
29-06-2013_15·24·37
Collapse )

Об особенностях формирования культурного самосознания японцев в средние века

Географическое положение Японии и ее этническая однородность — существенные факторы в формировании культурного самосознания японцев. Они же нередко определяли и направление в исследованиях специфики японской культуры.
Первые письменные памятники, включившие древнейшие мифы и исторические предания японцев, относятся к VIII в. Это «Кодзики» («Записи о деяниях древности»), «Нихонги» («Анналы Японии»), поэтическая антология «Манъёсю» («Собрание мириад листьев») и естественно-географические описания провинций фудоки. Традиционная японская наука считала их уникальными, не имеющими аналогов за рубежом ни по содержанию, ни по форме изложения.
Однако исследования последних десятилетий выявили в этих памятниках два рода мотивов, позволяющих установить их связь с иноземными культурами. Первый — это сюжетные ходы, отдельные реалии, записи ритуала, свидетельствующие о том, что протояпонская культура не была изолированной, а имела субстрат, общий с континентальными народами Второй — заимствования раннеписьменного периода, позволяющие в «Кодзики» и «Нихонги» обнаружить влияние буддийской культуры, а в сказочных сюжетах из фудоки (например об Урасима Таро) — сюжетные ходы даосского происхождения.
Сопоставление этих данных с лингвистическими и археологическими показывает, что связь населения Японских островов с внешним миром восходит к эпохе глубокой древности и проходит через многие этапы.
С середины VI в. принятие японцами элементов чужеземной культуры приняло массовый характер. В короткий исторический срок были заимствованы иероглифическая письменность, конфуцианство, буддизм, техника строительства и земледелия, китайская медицина, астрономия, правовые институты и административная система. Заодно японцы познакомились с китайской литературой, искусством, историей, географией и с традиционным китайским делением мира на цивилизованный Китай и враждебную ему нецивилизованную периферию.
23-03-2013_22·21·56
В VIII—IX вв. в Японии приобретает огромную популярность поэзия Бо Цзюйи и китайская поэтическая антология «Вэньсюань» («Литературный изборник»); по китайским образцам создается несколько руководств по стихосложению (Фудзивара Хаманари, Кисэн-хоси и других авторов), в которых трактуются проблемы «болезней стиха» и рифмы в собственно японской поэзии. В сборниках буддийских легенд (бук-кг сэцува) появляются сюжеты о японских праведниках, составленные по аналогии с соответствующими индийскими и китайскими сюжетами. В культурном самосознании японцев отчетливо вырисовывается идея достижимости уровня образца; типологически появлению такой идеи, очевидно, способствовала концепция тэндай-буддизма о возможности и даже неизбежности достижения степени будды каждым существом.
Интенсивные контакты Японии с континентом прервались в конце IX в. Политика изоляционизма поддерживалась около 300 лет, до конца XII в. На место активного заимствования континентальной культуры пришло отсеивание случайных элементов в прежних заимствованиях и приспособление оставшихся элементов к местным традициям, также претерпевшим определенную трансформацию. Была создана единая культура, обладающая специфическими особенностями по отношению к обеим ее частям. Одна из существенных идей хэйанского культурного комплекса — идея самодостаточности и особой ценности японской культуры и ее элементов.
На базе китайской иероглифической письменности были изобретены две системы японского слогового письма — хирагана и катака-на. Это привело к возникновению и быстрому расцвету повествовательной литературы на японском языке. В первых же ее памятниках можно обнаружить почвеннические идеи.
Collapse )